Глава 4

SAM 0049 705x435 - Глава 4

Детство заканчивается, когда уходят родные. Это всегда происходит в самый неподходящий момент и всегда неожиданно. Вроде бы знаешь, что уже возраст; что все под Богом ходим, но, когда касается – теряешься в беспомощности. Вместе с родным человеком умирает и что-то в тебе. Не заметно, тонко обрывается какая-то ниточка, струна. Мир становится холоднее.

Накануне беды, деда в очередной раз вызывали в КГБ. Это происходило раз в несколько лет со времени окончания войны. Иван Семенович попал в плен, выходил из окружения, а значит, находился под подозрением этим крыс. О чем велись беседы – он никому не рассказывал. Всегда возвращался домой хмурым, раздраженным, уставшим: -«Лучше бы поля пахали», – говорил он о людях в погонах. – «Больше толку бы было». На этом обсуждение встреч заканчивалось.

В этот раз дед был взбешен. Он крыл «особистов» горячими матами. Кричал о том, какие это паскудные люди. Гнилые, гадкие. Ничего человеческого в них нет. Хуже фашистов. Не дают житья. Тряс орденами невидимым собеседникам. Сильно переживал, вспоминая прошлые подвиги. На утро ему стало плохо. Вызвали неотложку.

Посетив больницу, мама долго плакала: – «Такой большой мужчина», – говорила она, – «и лежит беспомощный. Ничего нельзя поделать. Врачи разводят руками. Сердце».

Глеб спрятался в шкаф в сенях. Ему горько, обидно, зло. В горле ком. Удушье. Затекают ноги. Вспоминается дед. В голову лезут картинки о том, как они играли вместе, боролись. Дед предусмотрительно сдается напору внука, давая ему победить. Все это выглядит забавно.

– Я победил деда, – несется по дому Глеб. Все смеются.

Частный дом, как гриб, растет из земли. Крыша топорщится к небу. Хлипкие стены держат ее, напрягаясь не на шутку. Окна, не много стесняясь, смотрят в землю. Участок в шесть соток огорожен редким деревянным забором. Вокруг дома соседей. И город, и деревня в одном флаконе. Не все районы застроены новыми многоэтажками. Прошлое и настоящее живут бок обо бок.

Похороны назначили на четверг.

В доме появились незнакомые люди, приносят венки, ленточки, искусственные цветы. Сожалеют об утрате. Глеб выпадает из происходящего. Какой-то злой театр разыгрывается перед ним. Он чувствует, что этим людям все равно, что случилось. Они играют заученные роли, притворяются, чтобы понравиться маме, бабушке и даже ему. От этого промозгло и противно. Люди кажутся картонными, плохо пахнущими. От них разит затхлостью и обманом.

В доме появился запах чужих ног, свечей и смерти. Смерть пахнет тонко, едва заметно. Отличить этот запах от всех других весьма просто. Он похож сам на себя, на слезы, и веет осторожной безысходностью. Раньше этот запах не волновал Глеба. В том районе, где жили бабушка и дедушка, много пожилых соседей, с которыми они дружили. Все ходили друг к другу в гости, на день рождения, новый год и кончину.

Тогда он был еще маленьким, не понимал куда и зачем они приходят.

– Снимай шапку, – говорил дед, когда они входили к Демичевым.

У стены на железной кровати лежал сосед с закрытыми глазами и белым лицом. Вокруг стояли и сидели его родственники, соседи. Молчали. Глеб рассматривал их, и ему становилось смешно – зачем собрались эти люди посмотреть на спящего дядю.

Такое представление было частым. Глеб уже привык видеть спящих дядь и теть. Потом играла острая музыка, все плакали и куда-то уезжали. Его с собой не брали, поэтому то, что происходило дальше было для него страшной и интересной тайной. Но не в этот раз. Уже не было смешно, не было интересно. Появилась отстраненность, притупленность, словно после сильного обезболивающего.

Деда привезли к 14 часам в красном гробу. Почему-то считалось, что хоронить следует после обеда. Предварительно в узком дворе поставили табуретки, чтобы на них установить гроб. Открыли крышку и положили на палисадник, слегка примяв растущие там шпажники и георгины. Дед лежал на спине и тоже словно спал. Его восковое лицо застыло. Скрещенные на груди руки покоились на груди. Черный парадный костюм, который дед надевал по праздникам, сейчас казался на нем нелепым. Ведь праздника не было. Черные ботинки отсвечивали на солнце. Вокруг толпились люди. Почти весь околоток. Прощались. Кто-то прикасался к рукам деда и что-то не громко говорил. Глеб не слышал – что. Пришла его очередь. Мальчика подвели к дедушке и сказали, чтобы он прощался. Рука была очень холодная. Это страшно напугало мальчика, ведь он помнил другое ощущение. На улице жарко, а рука такая холодная. Пугающий, дикий контраст. В груди сжимается. Слезы текут сами собой. И сами собой тут же высыхают.

Глеба обнимает бабушка, прижимает к себе. Она и без того худая, резко осунулась, потемнела, высохла. Стала похожа на кору срубленного дерева. Словно обезумившая, она стенает.

Мужчина в сером мятом пиджаке с широким лбом и седой залысиной, произносит речь. Гроб украшают цветами, срезав их с палисадника. Они пахнут свежестью, расплескивают ее вокруг.  

Противная разрушающая музыка ударила по ушам. Четверо музыкантов с сиплыми лицами, борются с трубой, тубой, барабаном и блестящими звенящими тарелками. Это заглушает разговоры, стоны, плач и все мысли. Настраивает на обреченность.  

Народ потянулся за калитку. Мужчины подняли гроб на плечи и понесли. Поставили на грузовик с открытыми бортами. В кузове постелен красный обшарпанный ковер. Люди выстроились за грузовиком. Вскоре борта закрыли. Люди повскакивали в заказные похоронные автобусы. Глеб, мама и бабушка сели в «Волгу», которую на этот день дали маме на предприятии.  

Процессия двигалась медленно, около часа. Городское кладбище находится далеко. Когда машина поехала, Глеб переключился на окружающий пейзаж. Увлекательно смотреть на город. Он жадно впитывает проплывающие дома, улицы, трамваи, перекрестки, неизвестный ранее простор и расстояния, и даже подзабыл в чем цель их путешествия.

Машина остановилась у массивных железных ворот кладбища. Христианские скошенные кресты мрачно заканчивали последний путь. У Глеба заболела голова. Сдавило, окольцевало, взяло в тиски. Навалилась невероятная усталость. Безразличие. Он не мог идти к могиле, словно его силы высосали и ничего не осталось.

Женщина из толпы, похожая на лисицу, сказала: – «Надо идти. Ты больше никогда не увидишь дедушку». Глеб знал: «Она врет. Просто не понимает этого. Умирает только тело. Душа вечна. И ему не надо видеть, как закапывают тело. Он открыт для иного».

Мальчик остался в машине. Вереница людей скрылась за деревьями. Мысленно Глеб попрощался с дедом, но нереальность происходящего не отпускала его. В глазах двоилось, плыло. Он провалился в дремоту. Приближающиеся голоса заставили открыть глаза. Люди переговаривались, махали руками, казались довольными. Чувство выполненного долга наполняло их изнутри.

– Все так, – говорили они.

– Правильно сделали.

– Хороший был человек.

– В пусть земля ему будет пухом.

– Теперь в столовую, – сказала мама.

Люди оживленно рванули к транспорту. Было видно, что хочется кушать. Ни смерть, ни война, ни что-то еще не смогут заменить столовку. Самое святое место после дивана.

Кутью – съели молча. Под салаты уже разговорились. Кто-то вставал из-за длинного общего стола и говорил тост: «Мы все помним, какой это был человек»… «Безвременно почивший Иван Семенович»….. «Отмучился на грешной земле»… «Помним. Скорбим. Любим»…

Еда и водка поднимают настроение, согревают. Черная печаль сменилась светлой грустью. Люди повеселели. Многие радовались, что сейчас могут есть и пить, а не лежат в могиле. Эта участь пока обошла стороной, и, когда придет их последний час – неизвестно. Поэтому чувствуется всеобщее облегчение. Уже не так пасмурно. Страх за собственную шкуру сменяется расслаблением и философией.

Так прошел день.

Другой день протянулся в слезах и воспоминаниях. Бабушка причитает без умолку. Глеб отстраненно спокоен и сдержан. Будто под гипнозом. И только под вечер осознав, что случилось, выходит из транса. Тысячи иголок, стрел вонзились в него с разных сторон. В груди жмет тяжелым камнем. Язык не слушается. Голова стучит набатом. Жарит температура. Мальчик в ужасе бросился в свой сарай, и, прижавшись к доскам двери, безудержно плачет. В этом плаче есть все – горечь утраты, обиды, недосказанные слова, печаль, бессилие и прощание с детством. Кусок его жизни ушел безвозвратно. Что-то оборвалось, кончилось, исчезло. И никогда уже не вернется.

Сжавшись в комок и уставившись в одну точку, Глеб просидел так пару часов. Он прятался от себя, от мира вокруг, не хотел верить в неотвратимость последнего вздоха человеческой жизни. И тут он увидел деда. Он стоял рядом с ним и виновато улыбался. Дед был как живой, только прозрачный и легкий. Его не волновали людские проблемы, его не касались претензии КГБ, он не в чем не нуждался. Он просто был.

Глеб потер глаза кулаками и вздрогнул. Раньше он видел мертвых только во снах. Словно неясные и робкие дымки, они проплывали мимо него. Ничего не значащие, ни за что не цепляющиеся. Разве что в самом детстве, умершая прабабка играла с ним в люльке. Она появлялась вечером и напевала тихую мелодию, под которую он переставал вредничать и засыпал. Но это было по-другому. Естественно, и даже обычно.

Дед предстал иначе. После переживаний и слез. После стенаний бабушки и суеты мамы. После тяжелого дня прощания и всех этих людей, заискивающе вздыхающих. Дед стоял перед ним, как живой. Возник рядом из пустоты и смотрел на внука.

– Дедушка, дедушка, – зашептал мальчик. – Я так тебя люблю, дедушка.

От этого стало еще отчаяннее и больнее. Глеб беспомощно плакал. До судорог, до изнеможения. Подташнивало, ломило мышцы. Ничего не имело смысла. Ничего не могло помочь.

Дед молча наклонился к внуку, поцеловал его и исчез.

Этого оказалось достаточно, чтобы смерть больше не казалась такой суровой.